Общество

Николай Карамзин. Мысли о патриотизме

13.10.2019

Последние 30 лет либералы (агенты западного капитала, который превратил Россию в свою колонию и стремится поработить уже не только территорию, но умы, создав колониальный тип мышления) изо всех сил пытаются сделать патриотизм для русских людей чем-то настолько неприличным, что об этом даже стыдно заикаться. Они призывают ненавидеть свою страну, по сути свой дом, своих предков, историю, культуру и даже самих себя. Восхваляется бродяжничество по миру, когда человек ищет, согласно известной фразе американского таксиста-эмигранта в фильме “Брат 2”, “где его жопа будет в тепле”, хотя в итоге приходит к разбитому корыту (жизнь эмигрантов незавидна, это люди лишившие себя всего и вынужденные часто начинать путь в новом обществе с самых низов). У человека должно быть своё место, он не должен мотаться, как осенний лист на ветру.

В данном случае мне особенно интересно было почитать весьма здравые рассуждения про патриотизм историка и литератора Николая Михайловича Карамзина. Особенно у него понравилось: “Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут” и “Патриот спешит присвоить отечеству благодетельное и нужное, но отвергает рабские подражания…” Это прямо не в бровь, а в глаз, как говорится. Ведь либералы не просто населению России предлагают что-то копировать у Запада, а пресмыкаться, становиться рабом, человеком третьего сорта, который алчуще будет всё время смотреть в рот хозяину, по-обезьяне копируя его повадки.

Вот такую модель поведения, как на картинке выше, для русских людей пытаются навязать сейчас либеральные агенты влияния – чтобы лизали ботинки белым господам с Запада. Это наиболее явственно обнажает, что либерализм и все подвижки его адептов в России – это тот же самый колониализм, а точнее его информационная поддержка. Это модель бизнеса небольшого круга глобальных ростовщиков, которые выкачивают из стран ресурсы в свои карманы. Также они и богатую ресурсами Африку грабят через свои транснациональные корпорации. Местная элита с ними в сговоре, работает в обмен на процент, выводя полученные капиталы за рубеж и обучая своих деток в английских школах. А либералы на фронте пропаганды – это такие псы, которые громко лают, пытаясь оправдать эту схему. Местное население таким образом подавляется информационным воздействием и держится “в узде”.

В этой тусовке не мало евреев или скажем так, исповедующих “иудейско-ростовщические ценности”, которые тысячелетиями не имели своего государства и не привязаны к этой стране. Для них каждая страна как съёмная квартира. Даже Израиль, который им сделали, для них чужеродная страна. Не мало тех, кто туда эмигрировав, потом покинули Землю обетованную с присказкой: “Не понравилось”. Они привыкли не иметь Родины, бродяжничать, тем более их много раз изгоняли, когда они пытались подмять местное население и рвались к власти над ним. Такую психологию жизни без Родины они пытаются и другим людям навязать. Этот вопрос важно отметить, т.к. тут уже не просто национальные особенности (в каждой нации есть хорошие и плохие люди), а особенности психологии, образа мышления.

Именно поэтому, когда ты сталкиваешься с русофобской пропагандой либералов, то очень часто видишь, что она исходит либо от лиц еврейской национальности, либо они в спонсорах проекта, подстрекатели. Тут надо ещё учесть, что среди евреев гораздо больше распространена (согласно израильским исследованиям и данным ВОЗ) шизофрения от близкородственных связей, в том числе психопатия (это тот самый “ген богоизбранности”, который заставляет смотреть на вещи по другому и даже единицам даёт гениальность, в том числе быть гениальным подонком). И это многое объясняет, откуда такая страсть к разрушению чужой цивилизации. Они ведь не только в России, но и в других странах также гадили, например, передавали американские секреты Советскому союзу. Подробно я разобрал данный вопрос в статье “Левиафан – жупел либерализма”.

Кто психически не болен из евреев, тот обычно спокойно интегрируется в местное общество и делает свой гешефт, не озлобляя местное население против себя и даже порой служа с пользой своему новому отечеству.

Вопрос нынешней русофобии – это вопрос большого бизнеса узкого круга лиц среди банкиров и деятельности шизофреников-активистов среди местного населения, преимущественно еврейского. Хотя, конечно, это не исключительно еврейская прерогатива быть либералом, есть и недалёкие шабесгои, которые выполняя роль дрессированных собачонок, следуя их воле и предавая свой народ. На Украине это особенно явственно видно, как местным дуракам заморочили голову и обобрали их приватизацией Абрамовичуса. Они сейчас ушами хлопают и не могут понять, где же обещанный “европейский рай”. Его и не будет, через эти обманутые ожидания прошли уже многие страны.

Стоит почитать либеральные блоги в ЖЖ и диагноз на лицо, как говорится, всё болезненное нутро – нараспашку. Это бионегативные люди и вокруг себя они создают такую же негативную, токсичную среду. Как на производстве бывает брак, так и здесь. Люди с бракованной душой, точнее искажённой, изуродованной шизофренией психикой, с сознанием, где существует лишь деградация, ненависть (к чужой стране, приютившей их, к чужим народам – см. те же их религиозные книги Талмуд и Танию с фашистским уклоном), зависть к чужой государственности (тысячелетиями были бродягами и гостями в других странах, без собственной Родины) и комплекс власти, рождающий страстное желание предательства и любым путём нагадить, приютившей их стране и местному населению. Такие люди служат дьяволу, который по сути есть разрушение и саморазрушение.

Какие чувства они у меня вызывают? Ну, а как может относится здоровый человек к таким больным? – Вопрос риторический. Когда читаю их опусы иногда, когда попадаются, они уже давно не вызывают никакого возмущения – лишь усмешку. Как смотрит врач за тем, что больные в больнице делают: один с кирпичом бегает на верёвочке, другой ещё что-то придумывает. Просто не надо их воспринимать всерьёз и такое отношение должно быть к ним у всех в обществе, тогда их пропаганда просто потеряет силу, над ними (а точнее над их умствованиями про русских и Россию) все будут просто смеяться, как над дурачками, которые не в себе. А то ведь многие читают их бредни и про себя думают: “О, надо подумать над тем, что они говорят!” Да не надо над этим даже думать – это навязчивый бред, который агрессивно продвигают агенты западного влияния, обслуживающие финансовые интересы групп элиты из-за рубежа – вот и всё. И такое отношение должно быть чётко сформировано в обществе.

Поэтому важно говорить об этом, давать верную оценку действиям агентов влияния. Это как напёрсточника схватить за руку, поднять её и показать зажатый между его пальцами шарик, чтобы все видели, как он дурит людей.

Ну, а вообще этим людям надо помочь, собрать их все на товарняки, распределив по вагонам-теплушкам или на баржу посадить и отправить на благословенный Запад, чтобы больше не мучились в России. А то ненавидят “эту страну”, ненавидят население, но никак не уезжают, не оторвёшь кровососов. Потому что уезжать-то некуда – на новом месте будет тоже самое, у них же нет Родины, они везде чужие. И это чувство и рождает ненависть в их болезненных душах к чужому патриотизму, чужому народу, чужой стране. Это уже даже на генетическом уровне происходит, передаётся из поколения в поколение.

Почитаем Карамзина, что он писал более двухсот лет назад про патриотизм, здоровую идею для общества в противовес космополитическому либерализму, который местное общество разрушает в интересах лиц, живущих в другой стране. Подыгрывать чужой команде просто глупо, т.к. все призы ты отдаёшь ей, а сам сосёшь лапу, довольствуясь жалкими подачками и обещаниями. Если же переезжать в лагерь другой команды, к чему призывают эмигранты, пытающиеся создавать виртуальные образы успешных людей в интернете (обманка для простаков), то придётся начинать там жизнь с самых низов и там же многие и остаются, даже если по контракту работа – здесь есть свои подводные камни. Но это отдельный разговор. Таким образом это гарантированный проигрыш в жизни в любом случае. Именно это либералы и предлагают населению России. Это всё обман, лапша на уши. Пора выйти из программы самоуничтожения.

Человек любит место своего рождения и воспитания. Сия привязанность есть общая для всех людей и народов, есть дело природы и должна быть названа физическою. Родина мила сердцу не местными красотами, не ясным небом, не приятным климатом, а пленительными воспоминаниями, окружающими, так сказать, утро и колыбель человечества. В свете нет ничего милее жизни; она есть первое счастие, – а начало всякого благополучия имеет для нашего воображения какую-то особенную прелесть. Так нежные любовники и друзья освящают в памяти первый день любви и дружбы своей. Лапланец, рожденный почти в гробе природы, несмотря на то, любит хладный мрак земли своей. Переселите его в счастливую Италию: он взором и сердцем будет обращаться к северу, подобно магниту; яркое сияние солнца не произведет таких сладких чувств в его душе, как день сумрачный, как свист бури, как падение снега: они напоминают ему отечество! – Самое расположение нерв, образованных в человеке по климату, привязывает нас к родине. Недаром медики советуют иногда больным лечиться ее воздухом; недаром житель Гельвеции, удаленный от снежных гор своих, сохнет и впадает в меланхолию; а возвращаясь в дикий Унтервальден, в суровый Гларис, оживает.

Всякое растение имеет более силы в своем климате: закон природы и для человека не изменяется. – Не говорю, чтобы естественные красоты и выгоды отчизны не имели никакого влияния на общую любовь к ней: некоторые земли, обогащенные природою, могут быть тем милее своим жителям; говорю только, что сии красоты и выгоды не бывают главным основанием физической привязанности людей к отечеству: ибо она не была бы тогда общею.

С кем мы росли и живем, к тем привыкаем. Душа их сообразуется с нашею; делается некоторым ее зеркалом; служит предметом или средством наших нравственных удовольствий и обращается в предмет склонности для сердца. Сия любовь к согражданам, или к людям, с которыми мы росли, воспитывались и живем, есть вторая, или моральная, любовь к отечеству, столь же общая, как и первая, местная или физическая, но действующая в некоторых летах сильнее: ибо время утверждает привычку. Надобно видеть двух единоземцев, которые в чужой земле находят друг друга: о каким удовольствием они обнимаются и спешат изливать душу в искренних разговорах! Они видятся в первый раз, но уже знакомы и дружны, утверждая личную связь свою какими-нибудь общими связями отечества! Им кажется, что они, говоря даже иностранным языком, лучше разумеют друг друга, нежели прочих: ибо в характере единоземцев есть всегда некоторое сходство, и жители одного государства образуют всегда, так сказать, электрическую цепь, передающую им одно впечатление посредством самых отдаленных колец или звеньев.

– На берегах прекраснейшего в мире озера, служащего зеркалом богатой натуре, случилось мне встретить голландского патриота, который, по ненависти к штатгальтеру и оранистам, выехал из отечества и поселился в Швейцарии, между Ниона и Роля, У него был прекрасный домик, физический кабинет, библиотека; сидя под окном, он видел перед собою великолепнейшую картину природы. Ходя мимо домика, я завидовал хозяину, не знав его; познакомился с ним в Женеве и сказал ему о том. Ответ голландского флегматика удивил меня своею живостию: «Никто не может быть счастлив вне своего отечества, где сердце его выучилось разуметь людей и образовало свои любимые привычки. Никаким народом нельзя заменить сограждан. Я живу не с теми, с кем жил 40 лет, я живу не так, как жил 40 лет: трудно приучать себя к новостям, и мне скучно!»

Но физическая и моральная привязанность к отечеству, действие натуры и свойств человека не составляют еще той великой добродетели, которою славились греки и римляне. Патриотизм есть любовь ко благу и славе отечества и желание способствовать им во всех отношениях. Он требует рассуждения – и потому не все люди имеют его.

Самая лучшая философия есть та, которая основывает должности человека на его счастии. Она скажет нам, что мы должны любить пользу отечества, ибо с нею неразрывна наша собственная; что его просвещение окружает нас самих многими удовольствиями в жизни; что его тишина и добродетели служат щитом семейственных наслаждений; что слава его есть наша слава; и если оскорбительно человеку называться сыном презренного отца, то не менее оскорбительно и гражданину называться сыном презренного отечества. Таким образом, любовь к собственному благу производит в нас любовь к отечеству, а личное самолюбие – гордость народную, которая служит опорою патриотизма. Так, греки и римляне считали себя первыми народами, а всех других – варварами; так, англичане, которые в новейшие времена более других славятся патриотизмом, более других о себе мечтают.

Я не смею думать, чтобы у нас в России было не много патриотов; но мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, – а смирение в политике вредно. Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут.

Не говорю, чтобы любовь к отечеству долженствовала ослеплять нас и уверять, что мы всех и во всем лучше; но русский должен по крайней мере знать цену свою. Согласимся, что некоторые народы вообще нас просвещеннее: ибо обстоятельства были для них счастливее; но почувствуем же и все благодеяния судьбы в рассуждении народа российского; станем смело наряду с другими, скажем ясно имя свое и повторим его с благородною гордостию.

Мы не имеем нужды прибегать к басням и выдумкам, подобно грекам и римлянам, чтобы возвысить наше происхождение: слава была колыбелию народа русского, а победа – вестницею бытия его. Римская империя узнала, что есть славяне, ибо они пришли и разбили ее легионы. (Ссылаясь на летописи византийские, Карамзин в «Истории государства Российского» сообщал, что «со времен Юстиниановых, с 527 году… начинают славяне действовать против Империи… Ни сарматы, ни готфы, ни самые гуны не были для империи ужаснее славян. Иллирия, Фракия, Греция, Херсонес – все страны от залива Ионического до Константинополя были их жертвою. Ни легионы римские, почти всегда обращаемые в бегство, ни великая стена Анастасиева, сооруженная для защиты Цареграда от варваров, не могли удерживать славян, храбрых и жестоких» (т, I, стр. 20–21).)

Историки византийские говорят о наших предках как о чудесных людях, которым ничто не могло противиться и которые отличались от других северных народов не только своею храбростию, но и каким-то рыцарским добродушием. Герои наши в девятом веке играли и забавлялись ужасом тогдашней новой столицы мира: им надлежало только явиться под стенами Константинополя, чтобы взять дань с царей греческих. В первом-надесять веке русские, всегда превосходные храбростию, не уступали другим европейским народам и в просвещении, имея по религии тесную связь с Царем-градом, который делился с нами плодами учености; и во время Ярослава были переведены на славянский язык многие греческие книги. К чести твердого русского характера служит то, что Константинополь никогда не мог присвоить себе политического влияния на отечество наше. Князья любили разум и знание греков, но всегда готовы были оружием наказать их за малейшие знаки дерзости.

Разделение России на многие владения и несогласие князей приготовили торжество Чингисхановых потомков и наши долговременные бедствия. Великие люди и великие народы подвержены ударам рока, но и в самом несчастии являют свое величие. Так Россия, терзаемая лютым врагом, гибла со славою: целые города предпочитали верное истребление стыду рабства. Жители Владимира, Чернигова, Киева принесли себя в жертву народной гордости и тем спасли имя русских от поношения. Историк, утомленный сими несчастными временами, как ужасною бесплодною пустынею, отдыхает на могилах и находит отраду в том, чтобы оплакивать смерть многих достойных сынов отечества.

Но какой народ в Европе может похвалиться лучшею судьбою? Который из них не был в узах несколько раз? По крайней мере завоеватели наши устрашали восток и запад. Тамерлан, сидя на троне самаркандском, воображал себя царем мира.

И какой народ так славно разорвал свои цепи? Так славно отметил врагам свирепым? Надлежало только быть на престоле решительному, смелому государю: народная сила и храбрость, после некоторого усыпления, громом и молниею возвестили свое пробуждение.

Время самозванцев представляет опять горестную картину мятежа; но скоро любовь к отечеству воспламеняет сердца – граждане, земледельцы требуют военачальника, и Пожарский, ознаменованный славными ранами, встает с одра болезни. Добродетельный Минин служит примером; и кто не может отдать жизни отечеству, отдает ему все, что имеет… Древняя и новая история народов не представляет нам ничего трогательнее сего общего геройского патриотизма. В царствование Александра позволено желать русскому сердцу, чтобы какой-нибудь достойный монумент, сооруженный в Нижнем Новгороде (где раздался первый глас любви к отечеству), обновил в нашей памяти славную эпоху русской истории. Такие монументы возвышают дух народа. Скромный монарх не запретил бы нам сказать в надписи, что сей памятник сооружен в его счастливое время.

Петр Великий, соединив нас с Европою и показав нам выгоды просвещения, ненадолго унизил народную гордость русских. Мы взглянули, так сказать, на Европу и одним взором присвоили себе плоды долговременных трудов ее. Едва великий государь сказал нашим воинам, как надобно владеть новым оружием, они, взявшего, летели сражаться с первою европейскою армиею. Явились генералы, ныне ученики, завтра примеры для учителей. Скоро другие могли и должны были перенимать у нас; мы показали, как бьют шведов, турков – и, наконец, французов. Сии славные республиканцы, которые еще лучше говорят, нежели сражаются, и так часто твердят о своих ужасных штыках, бежали в Италии от первого взмаха штыков русских. (Речь идет о разгроме французских войск в Италии в мае и июне 1799 года. Русской армией командовал Суворов.) Зная, что мы храбрее многих, не знаем еще, кто нас храбрее. Мужество есть великое свойство души; народ, им отличенный, должен гордиться собою.

В военном искусстве мы успели более, нежели в других, оттого, что им более занимались, как нужнейшим для утверждения государственного бытия нашего; однако ж не одними лаврами можем хвалиться. Наши гражданские учреждения мудростию своею равняются с учреждениями других государств, которые несколько веков просвещаются. Наша людскость, тон общества, вкус в жизни удивляют иностранцев, приезжающих в Россию с ложным понятием о народе, который в начале осьмого-надесять века считался варварским.

Завистники русских говорят, что мы имеем только в высшей степени переимчивость; но разве она не есть знак превосходного образования души? Сказывают, что учители Лейбница находили в нем также одну переимчивость.

В науках мы стоим еще позади других для того – и для того единственно, что менее других занимаемся ими и что ученое состояние не имеет у нас такой обширной сферы, как, например, в Германии, Англии и проч. Если бы наши молодые дворяне, учась, могли доучиваться и посвящать себя наукам, то мы имели бы уже своих Линнеев, Галлеров, Боннетов. Успехи литературы нашей (которая требует менее учености, но, смею сказать, еще более разума, нежели, собственно, так называемые науки) доказывают великую способность русских. Давно ли знаем, что такое слог в стихах и прозе? И можем в некоторых частях уже равняться с иностранцами. У французов еще в шестом-надесять веке философствовал и писал Монтань: чудно ли, что они вообще пишут лучше нас? Не чудно ли, напротив того, что некоторые наши произведения могут стоять наряду с их лучшими как в живописи мыслей, так и в оттенках слога? Будем только справедливы, любезные сограждане, и почувствуем цену собственного.

Мы никогда не будем умны чужим умом и славны чужою славою: французские, английские авторы могут обойтись без нашей похвалы; но русским нужно по крайней мере внимание русских. Расположение души моей, слава богу! совсем противно сатирическому и бранному духу; но я осмелюсь попенять многим из наших любителей чтения, которые, зная лучше парижских жителей все произведения французской литературы, не хотят и взглянуть на русскую книгу. Того ли они желают, чтобы иностранцы уведомляли их о русских талантах? Пусть же читают французский и немецкие критические журналы, которые отдают справедливость нашим дарованиям, судя по некоторым переводам.

Кому не будет обидно походить на Даламбертову мамку, которая, живучи с ним, к изумлению своему услышала от других, что он умный человек? Некоторые извиняются худым знанием русского языка: это извинение хуже самой вины. Оставим нашим любезным светским дамам утверждать, что русский язык груб и неприятен; что charmant и séduisant, expansion и vapeurs (Прелестный, обольстительный, излияние, воспарения – франц.) не могут быть на нем выражены; и что, одним словом, не стоит труда знать его. Кто смеет доказывать дамам, что они ошибаются? Но мужчины не имеют такого любезного права судить ложно.

Язык наш выразителен не только для высокого красноречия, для громкой, живописной поэзии, но и для нежной простоты, для звуков сердца и чувствительности. Он богатее гармониею, нежели французский; способнее для излияния души в тонах; представляет более аналогических слов, то есть сообразных с выражаемым действием: выгода, которую имеют одни коренные языки! Беда наша, что мы все хотим говорить по-французски и не думаем трудиться над обработыванием собственного языка: мудрено ли, что не умеем изъяснять им некоторых тонкостей в разговоре?

Один иностранный министр сказал при мне, что «язык наш должен быть весьма темен, ибо русские, говоря им, по его замечанию, не разумеют друг друга и тотчас должны прибегать к французскому». Не мы ли сами подаем повод к таким нелепым заключениям? – Язык важен для патриота; и я люблю англичан за то, что они лучше хотят свистатьи шипеть по-английски с самыми нежными любовницами своими, нежели говорить чужим языком, известным почти всякому из них.

Есть всему предел и мера: как человек, так и народ начинает всегда подражанием; но должен со временем быть сам собою, чтобы сказать: «Я существую морально!» Теперь мы уже имеем столько знаний и вкуса в жизни, что могли бы жить, не спрашивая: как живут в Париже и в Лондоне? Что там носят, в чем ездят и как убирают домы? Патриот спешит присвоить отечеству благодетельное и нужное, но отвергает рабские подражания в безделках, оскорбительные для народной гордости. Хорошо и должно учиться; но горе и человеку и народу, который будет всегдашним учеником!

До сего времени Россия беспрестанно возвышалась как в политическом, так и в моральном смысле. Можно сказать, что Европа год от году нас более уважает, – и мы еще в средине нашего славного течения! Наблюдатель везде видит новые отрасли и развития; видит много плодов, но еще более цвета. Символ наш есть пылкий юноша: сердце его, полное жизни, любит деятельность; девиз его есть: труды и надежда! – Победы очистили нам путь ко благоденствию; слава есть право на счастие.

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1802 год.